В своей недавней книге Hidden Caliphate: Sufi Saints beyond the Oxus and Indus («Скрытый халифат: суфийские святые за Оксом и Индом») Валид Зиад изучает историю развития мусульманских суфийских сетей в Азии с восемнадцатого по двадцатый век. Он пишет о силе и влиянии суфиев Накшбанди-Муджаддидия, вдохновивших основные реформистские движения до начала двадцатого века. Как суфийские святые, ученые, популярные поэты и юристы, муджаддидия были посредниками между элитами, подданными и общинами. Они руководили торговыми караванами, выступали посредниками в переговорах и вели дипломатию. Их тексты и мистическая поэзия определили контуры персидского ислама от Дели через Пешавар до степей Центральной Азии.

В этом интервью Валид Зиад обсуждает, как суфии-муджаддидия достигли этой роли и влияния, а некоторые из них были особенно видными фигурами в Центральной Азии; почему хороший царь был хорошим суфийским учеником; каково было значение Бухары для суфийских сетей; и что монеты Центральной Азии говорят нам о региональной связности.

Валид Зиад — ассистент-профессор и научный сотрудник Али Джаррахи по персидским исследованиям на факультете религиоведения Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл. В прошлом научный сотрудник Центра изучения исламского права и цивилизации им. Абдаллы С. Камеля при Йельской школе права, Зиад провел полевые исследования в более чем 120 городах Афганистана, Узбекистана и Пакистана. Книга Hidden Caliphate: Sufi Saints beyond the Oxus and Indus («Скрытый халифат: суфийские святые за Оксом и Индом») была награждена премией Альберта Хурани, самой престижной премией в области ближневосточных исследований (от Ассоциации ближневосточных исследований), включена в шорт-лист книжной премии Блумсбери в Пакистане 2022 года, а также включена в шорт-лист книжной премии Британской ассоциации стран Южной Азии 2023 года.

В своей книге вы подробно рассматриваете «широкую и сложную сеть ученых-мистиков, известную как орден Накшбанди-Муджаддидия (буквально означающий «возрожденец»). Как вы пишете, муджаддидия практиковали «экзотерику» в широких сферах — от персидской поэзии, этики и логики до медицины и юриспруденции — прежде чем перейти к высшим «эзотерическим» или «скрытым» наукам. Не могли бы вы рассказать нам больше о суфизме Накшбанди-Муджаддидия и его влиянии на мусульманский мир с восемнадцатого по двадцатый век? Было ли появление этого ордена в какой-то мере ответом мусульманской интеллигенции на конец исламского Возрождения?

Чтобы понять суфийскую сеть Накшбанди-Муджаддидия, необходимо обратиться к первоисточнику традиции, кем являлся шейх Ахмад Сирхинди (умер в 1624 г.) из селения Сирхинд, расположенного между Лахором и Дели (современная Индия). Я утверждаю, что его работа действительно преобразовала мусульманские общества от Стамбула до Индонезии. Но сегодня его вклад весьма недооценен.

Сирхинди был членом ордена Накшбанди, зародившегося в Бухаре, а его учителем был самаркандский суфий Баки Биллях, который эмигрировал в Кабул и Северную Индию. Сирхинди был известен как Муджаддид, обновитель второго тысячелетия (то есть человек, который возродил ислам во втором тысячелетии хиджры), и поэтому его последователи назывались Муджаддидия. Они стали самой распространенной мусульманской сетью до двадцатого века. Сирхинди — крайне интересная личность. В начале своей карьеры он работал с управителями Великих Моголов. Его возмущала политизация суфизма и небрежное культовое использование суфийских практик, что он наблюдал вокруг себя. Он критиковал суфийских шарлатанов, претендующих на духовный авторитет, с одной стороны, и коррумпированных, корыстных ученых, не имеющих духовного компаса, с другой. В ответ на эти два течения Сирхинди разработал революционную философско-практическую систему.

Я выделяю три фактора в его многообразном наследии, которые определяют порядок Муджаддидия и которые простимулировали быстрое расширение его сетей в последующие века. Это были ключевые составляющие великого возрождения, строительные блоки «скрытого халифата» муджаддидия.

Во-первых, Сирхинди был «синтезатором». Он смог преодолеть разрыв между суфизмом и шариатом, миром мистиков и миром юристов. Я не могу отдать должное его философским работам в этом кратком изложении, но коротко говоря, он настаивал на том, что суфизм должен быть ограничен рамками шариата, и точно так же шариат должен быть понят через суфизм.

Во-вторых, он разработал систематический путь суфийского духовного странствия, который лег в основу упорядоченной учебной программы, объединяющей разные науки от изучения хадисов, права и логики до дыхательных упражнений и медитации, объединяя идеи нескольких (в основном центральноазиатских) суфийских орденов. Затем его учения распространялись через интегрированные образовательные учреждения, которые служили одновременно медресе и центрами суфийской практики. Другими словами, миры ученых и суфиев воссоединились как неотъемлемые части одной системы.

В-третьих, у него были интересные идеи о тысячелетнем возрождении и его собственной роли в космических тысячелетних преобразованиях, что через тысячу лет после смерти Пророка Мухаммеда (602 г.) дух ислама нуждался в обновлении, а Сирхинди и его ученики — муджаддидия — были его агентами. Поэтому Сирхинди и его преемники построили в Сирхинде образцовый суфийский центр, настолько известный, что сам город стал известен как «Обитель руководства». Это произошло в течение семнадцатого века.

Как эти философские и институциональные разработки транслировались в общественную сферу? Как суфии-муджаддидия стали общественно-политическими лидерами в трансрегиональном масштабе?

Это во многом связано с политикой восемнадцатого века в Южной и Центральной Азии. Старые имперские структуры рухнули, из осколков прежних империй возникло множество более мелких государств, а европейские державы начали постепенно вмешиваться в такие места, как Хива и Бенгалия. Местные правящие элиты по обе стороны Амударьи и Инда в таких городах, как Бухара и Пешавар, фактически доверили образование и социальные услуги суфийским орденам, особенно муджаддидия, чей народный авторитет привлекал как городскую интеллигенцию, так и племенное и сельское население. Вокруг суфиев таким образом образовались институциональные сети, совершенно отдельные от фискально-военных институтов государства и обладающие гораздо большей устойчивостью и долговечностью. Суфийские центры, медресе и святыни сформировали надстройку, которая позволила создать трансрегиональную экономику знаний и обеспечила целостность политически раздробленного региона. Эта согласованность стала возможной благодаря постоянному потоку текстов, практик и человеческого капитала. В тандеме с ними сельские институты и земельные наделы стимулировали сельскохозяйственное производство.

Суфийские центры были местами, где сходились представители разных национальностей и классов. Как и в предыдущие века, правящие элиты не замыкались в параллельном «светском» пространстве. Скорее, они тоже проводили время в суфийских центрах; их участие в качестве покровителей и учеников было неразрывно связано с практикой власти. Хороший царь был хорошим суфийским учеником.

Таким образом, моя работа представляет собой исследование природы «волокна» (термин Джозефа Флетчера), которое соединяло воедино части Евразии до двадцатого века.

Как работало такое волокно? Опираясь на богословские новации Сирхинди — особенно в отношении примирения и интеграции расходящихся суфийских педагогик и шариата — муджаддидия превратились в синтетическую традицию, одновременно трансрегиональную и локальную. Именно так они довольно легко смогли приспособиться к далеким местам и поглотить более древние священные сообщества и пространства. Имея в наличии диверсифицированную поддержку и капитал, они не ограничивались каким-либо одним регионом и не зависели от местных источников дохода.

Они стали главными посредниками, «честными посредниками». Как суфийские святые, ученые, популярные поэты и юристы, муджаддидия были призваны быть посредниками между городскими и племенными элитами и их подданными, антагонистическими политиками, колониальными и местными властями, аграрными и горскими общинами. Они вели торговые караваны через Хайберский проход и Амударью, а при необходимости даже собирали войска. Их учреждения стали общественными местами, предоставляющими набор социальных услуг, выходящих далеко за рамки образования, медитации и популярных религиозных ритуалов: бесплатные чайханы, караван-сараи и конспиративные дома – места для ведения торговли, переговоров и дипломатии. Это были и места для создания и распространения поэзии и текстов — дидактических, полемических и исторических, — которые помогли определить контуры персидского ислама в этот период.

Что касается вашего вопроса, было ли это ответом на конец «исламского ренессанса», я бы ответил, что интервенцию муджаддидия правильнее охарактеризовать как следующую стадию интеллектуально-духовного развития в более широком мусульманском мире. Это было время, когда многие науки, формировавшиеся в таких местах, как Бухара, еще в десятом веке, от космологии до права и литературы, стали объединяться гораздо более систематически и институционализированно. Это был период роста обширных сетей, беспрецедентного обмена учеными и стипендиями, когда студенты путешествовали из Сибири в Бухару, где встречались с коллегами из Пешавара и Кабула.

В центре вашего повествования находится очень важный вопрос о том, как суфии Накшбанди-Муджаддидия вдохновили основные реформистские движения и сформулировали эффективные социальные ответы на раскол политической власти мусульман в условиях европейского колониализма. Не могли бы вы уточнить свой ответ на этот вопрос? Существует противоположное мнение, по крайней мере, в Центральной Азии, что суфийский ислам был главным препятствием для реформистских движений двадцатого века, таких как джадиды и младотурки.

На протяжении девятнадцатого века и в начале двадцатого века практически каждое крупное общественное движение и даже антиколониальное движение сопротивления в Центральной Азии и соседних странах было связано с муджаддидия.

Моя книга рассказывает о жизни одного конкретного суфия-муджаддидия, жившего в Пешаваре и Бухаре, по имени Фазл Ахмад (он умер в 1816 году). В конце 18-го и начале 19 века Пешавар, который сегодня расположен на северо-западе Пакистана, был одной из двух столиц в Афганской империи Дуррани, основанной Ахмадом Шахом Дуррани. Когда я погрузился в историю Фазла Ахмада и физически проследил его странствия через Инд и Амударью, оказалось, что он был связан почти со всеми крупными мистическими, интеллектуальными, политическими деятелями и общественными движениями в Афганской империи, Центральной Азии, Татарстане и Индии в восемнадцатом и девятнадцатом веках.

Знаменитые узбекские правители Бухарского ханства из династии Мангыт, Шахмурад и Амир Хайдар, были не только его учениками, но и его уполномоченными суфийскими заместителями, которым он поручил обучать медитативным практикам своих учеников. Они возродили академическую сцену Бухары. Несколько афганских королей были его учениками; они полагались на Фазла Ахмада в межрегиональной дипломатии и на его преемников в попытках мобилизоваться против Британии. Печально известные английские агенты “Большой игры” Уильям Муркрофт и Александр Бернс полагались на сына Фазла Ахмада в своем первом путешествии в Центральную Азию. Это были первые попытки английских агентов в Центральной Азии. Заместители Фазла Ахмада в Пешаваре возглавили борьбу с движением моджахедов в 1820-х годах. Это интересный момент: движение моджахедов было первой попыткой создать пуританское государство ваххабитского типа в восточном мусульманском мире. И заместителям Фазла Ахмада удалось вытеснить эти радикальные идеологии из региона и предотвратить их проникновение в Центральную Азию.

Сын Фазла Ахмада Ахад был святым покровителем Кокандского ханства, чьим учеником был не кто иной, как Мукими, один из столпов узбекской поэзии. В знаменитом медресе Ахада сегодня находится музей, посвященный Мукими. Еще одним членом семьи Фазла Ахмада был посол Коканда в Санкт-Петербурге, который вел очень важные переговоры с царем Николаем от имени ханства. Шахаб ад-дин Марджани, которого считают первоисточником интеллектуального пробуждения русских татар, был заместителем другого из сыновей Фазла Ахмада, жившего в Бухаре.

Тем временем третий сын мобилизовал тысячи малых племен в решающей битве против сикхов Лахора, которые были готовы оккупировать Афганистан в начале 1800-х годов. Еще одним учеником был Ахунд из Свата, невероятный аскет афганских гор, который основал знаменитое суфийское государство в горах долины Сват на территории современного Северного Пакистана и руководил кампаниями против колониальных войск в 1860-х годах. Хранители Мазари-Шарифа, священного эпицентра Центральной Азии, где, как считается, похоронен Имам Али, также были учениками Фазла Ахмада. Один из них написал его биографию. Некоторые из великих ученых-суфиев Сибири также происходили из его линии. Одно из крупнейших медресе в Синьцзяне, медресе Чонг, было частью его линии через Ош в Кыргызстане.

И все же имя Фазла Ахмада почти забыто. Из его истории — а он является одним из тысяч этих транснациональных суфийских деятелей муджаддидия — становится ясно, что этот обширный мир Внутренней Азии был полностью взаимосвязан: скотоводческие кочевники Центральной Азии, городские центры, непокорные высокогорья и сельские житницы. Таким образом, во времена распада великих империй Сефевидов, Великих Моголов и Узбеков в восемнадцатом веке и возникновения малых государств, ханств и Афганской империи Фазл Ахмад и его современники-суфии были той силой, “скрепами”, которые удерживали этот мир воедино.

Что касается младотурков и джадидов, то верно, что многие из них критиковали роль суфийских орденов в предотвращении прогресса. Но мы должны иметь в виду, что Курсави и Марджани оба были суфийскими шейхами муджаддидия. Кроме того, как утверждают ученые, крупные реформы в поздней Османской империи, такие как указ Гюльханэ, положивший начало реформам Танзимата, напрямую отражали дух муджаддидия. Кроме того, эти современные движения заимствовали у муджаддидия многие из своих критических замечаний по поводу искаженного суфизма.

Какими вы видите суфиев в целом — больше политической сетью или интеллектуальной (духовной) сетью?

Моя книга делает одно важное заключение – признание того, что до двадцатого века суфизм был одновременно духовным, интеллектуальным и политическим. Хотя главной заботой суфиев было духовное развитие, их усилия пошли гораздо дальше.

Во-первых, конечно, мы должны избавиться от представления о суфиях как об отшельниках. Несомненно, все главные герои моей книги провели значительное количество времени в медитации и странствиях. Большинство также прошли через стадии духовного опьянения, погрузившись в созерцание божественного. Но суфии-муджаддидия — и, откровенно говоря, большинство суфийских школ — не считали опьянение Богом и затворничество устойчивыми в долгосрочной перспективе. Настоящие проводники должны быть связаны с миром и их сообществами. Они должны были быть теми, кто мог бы практически направлять других в их духовном путешествии и мирских делах.

С первых лет ислама суфии и ученые были в числе лидеров в мусульманским мире и за его пределами. Это не новая идея. Понятие “Скрытого халифата”, которое я ввожу в своей книге, — очень старая концепция. Как для мусульман-суннитов, так и для мусульман-шиитов после трагедии в Кербеле политическая и истинная духовная власть больше не были слиты воедино. От правителей не ожидалось, что они будут духовными наставниками. Среди большинства мусульман существовало понимание того, что истинный авторитет принадлежит тем, кто обладает знанием: имамам, юристам, ученым и особенно суфиям. Эти люди гнозиса были Скрытыми Халифами, предположительно истинными наследниками Пророка. Короли и ханы были просто кажущимся халифатом: они обеспечивали повседневное управление и поддерживали порядок, но исключительно в земной сфере. Скрытые халифы были теми, кто должен был направлять сердца и обеспечивать моральное лидерство.

В своей книге вы уделяете большое внимание Бухаре как центру суфийских сетей. Как Бухара оставалась в центре этих сетей, что в ней было такого уникального и каково наследие суфийских орденов в этом городе?

Несколько глав моей книги посвящены Бухаре, являющейся ключевым звеном в моем исследовании. Создание ордена Муджаддидия в Бухаре в конце восемнадцатого века – через афганскую империю Дуррани – превратило Бухару не только в центр науки и мистицизма, но и в суфийский научно-культурный центр, связывающий Сибирь и Казань с Северной Индией.

В 1770-х годах главный герой моей книги Фазл Ахмад поселился в Пешаваре. Оттуда он предпринял пять путешествий в Бухару, где его преданными учениками стали правители Бухарского ханства Шахмурад и его сын Амир Хайдар. Современные источники сообщают нам, что ученики Фазла Ахмада исчислялись тысячами по обе стороны Амударьи, и он назначил более 600 заместителей для управления центрами и общинами учеников. Многие из этих заместителей принадлежали к древним священным линиям Центральной Азии — ходжам Дахбиди, Ахрари и Джуйбари — что таким образом строило схоластические мосты между Мавераннахром и империями Великих Моголов и Афганистана.

В Бухаре Фазл Ахмад стал свидетелем последнего схоластического возрождения Центральной Азии. После десятилетий политических и экологических кризисов в начале восемнадцатого века мангытские ханы Бухары стремились восстановить позиции Бухары как политической и академической столицы. Начиная с середины восемнадцатого века собственный научный класс Бухары получил значительное покровительство. Студенты путешествовали из Бухары (а также из Коканда и Хивы) по оживленным торговым путям, чтобы учиться у учителей на афганских территориях. Вскоре после этого в Бухару прибыли ученые из Афганской империи и империи Великих Моголов. Среди этих мигрантов был Фазл Ахмад, который в награду получил суфийский центр Миракон у ворот Каракуль, где он встретил молодого хана Шахмурада через два года после его коронации в 1787 году.

Бухарские источники сообщают нам, что Шахмурад был глубоко привержен суфизму и изучению хадисов, он жил как дервиш, носил залатанные халаты, занимался ручным трудом и даже отказывался от королевской власти, пока на него не оказала давление община. Тем временем пешаварские источники дают нам подробные отчеты о его ежедневных практиках в суфийском центре Фазла Ахмада. Мы узнаем, что он проводил до четырех часов в день в суфийском центре Миракон со своим учителем Фазлом Ахмадом.

Источники также дают нам подробные сведения о ряде наук, которым обучали в этом суфийском центре, от юриспруденции и изучения священных писаний до поэзии, методов медитации и духовных путешествий через латаиф (метафизические энергетические центры, соответствующие точкам на теле). В конце концов, как сообщается, Шахмурад преуспел в духовных практиках до такой степени, что он, а позже и его сын Амир Хайдар, стали заместителями Фазла Ахмада и получили разрешение иметь собственных учеников.

Эти источники также показывают, что под влиянием суфиев-муджаддидия, таких как Фазл Ахмад, в Бухаре возник новый этос ханской власти. Ханы фактически преобразовали себя в теологов и суфиев. У нас есть подробная переписка между Амиром Хайдаром и Фазлом Ахмадом, в которой хан советуется со своим учителем о том, как обучать своих собственных учеников, о медитативных практиках и по вопросам адаба.

В библиотеке в Пешаваре хранится увлекательная подборка писем между Амиром Хайдаром и заместителем Фазла Ахмада в Пешаваре, Хафизом Даразом, который был одним из выдающихся ученых Афганской империи. Письмо Амира Хайдара этому ученому содержит 17 узкоспециализированных вопросов — от логики и права до метафизики и медицины, — на которые отвечает Хафиз Дараз.

И Шахмурад, и Амир Хайдар покровительствовали образованию, так что ко времени Амира Хайдара в Бухаре было 80 медресе, а источники утверждают, что государство поддерживало более 30 000 студентов. Амир Хайдар часто отправлял личные приглашения ведущим ученым афганской империи и империи Великих Моголов, таким как Биби Сахиба Калаан, великая женщина-ученый и глава ордена Накшбанди-Муджаддиди в Кандагаре, Афганистан, которой будет посвящена моя следующая книга.

Со своей стороны, афганские короли начали предлагать стипендии студентам для обучения в Бухаре, и к 1800 году между Пешаваром и Бухарой развился обширный академический обмен. В каждом городе было 100 высших учебных заведений, в которых учились студенты даже из Китая и Дагестана.

Фазл Ахмад начал назначать своих заместителей из могольских интеллектуальных центров Пенджаба и Пешавара в Балх, Самарканд, Бухару и Хиву, где их поддерживали местные элиты. Среди них был ученый из Пенджаба, который через несколько лет стал известен как Ла’л Бег Самарканди. Его святыня и святыня его сына почитались в Самарканде до начала ХХ века.

Помимо «Скрытого халифата», вы написали In the Treasure Room of the Sakra King: Votive Coinage from Gandhāran Shrines («В сокровищнице короля Сакры: Вотивные монеты из святилищ Гандхарана»), в которой исследуются медные монеты из региона Сакра на северо-западе Пакистана, датированные ок. с 550 по 1100 год и соответствующие периодам незаков, тюркских шахов, индуистских шахов и Газневидов. Что побудило вас исследовать эту чеканку? Есть ли у вас интерес к монетам Центральной Азии?

На самом деле это книга о монетах Центральной Азии! Сама мысль о том, что Центральная Азия и центральноазиатские империи каким-то образом ограничены территорией оккупированной Россией Центральной Азии к северу от Амударьи, мешала нам признать масштабы и взаимосвязь таких государств, как кушаны, эфталиты, западные тюрки и даже Тимуриды.

В книге основное внимание уделяется пещерному храму и связанным с ним священным местам в горной местности на севере Гандхары (северо-запад Пакистана), основанным при династии Кидаритов в Центральной Азии в четвертом веке и сохранилившимся после Газневидов. Это скопление священных мест произвело сотни замечательных медных монет, предназначенных для храмовых подношений паломникам; здесь объединены эллинистическая, шиваитская, вайшнавская, зороастрийская, среднеиранская, тюркская и даже византийская иконография.

Период, который я освещаю в этой книге, охватывает несколько великих царств, большинство из которых имели тюркские корни: кидариты, эфталиты, незаки, тюркские шахи, индуистские шахи и Газневиды. Политические и религиозные символы, встречающиеся на этих монетах, хорошо знакомы любому специалисту по чеканке монет Центральной Азии: тамги, божества, такие как Анахита, священные животные, несущие божественную благодать, огненный алтарь и портреты в сасанидском стиле, подобные тем, что обычно можно найти в Согдиане. На некоторых монетах даже изображена тамга Согдианы. На самом деле, на одной из первых монет, которые я обнаружил на этом участке, изображена тамга эфталитов  и утка, несущая жемчуг в клюве, окруженная жемчужной каймой. Это самое раннее датируемое изображение этой священной птицы, которая изображена на фресках Афрасиаба и теперь является символом, который вы найдете на стенах в различных местах по всему Самарканду. Как и «Скрытый халифат», эта книга также посвящена культурному и религиозному обмену между тюркским, иранским и индийским мирами.

Насколько хорошо, по вашему мнению, Центральная Азия связана с Южной Азией, особенно с Афганистаном и Пакистаном? Что особенно интересно в нашей общей истории? Как мы можем укрепить наши интеллектуальные связи?

В своей работе я рассматриваю все эти регионы как одно взаимосвязанное пространство. Я бы даже сказал, что рассмотрение их — в соответствии с современной политикой — как трех отдельных географических регионов не позволяет нам адекватно понять историю этой обширной взаимосвязанной и богатой зоны. Во всем этом регионе персидский язык был связующим звеном наряду со многими другими языками, вдохновленными персидской литературой. Были общие чувства по поводу верховной власти, веры и адаба. Я утверждаю, что суфийские сети были скрепами, связующими эту сферу вплоть до начала двадцатого века. Поэтому, чтобы понять столицы империи Дуррани Пешавар или Кабул, нужно обратиться к Бухаре, Коканду и Яркенду. Этот регион, по которому свободно перемещались ученые, священники, литературные деятели и армии, имеет глубоко общее прошлое, будь то период Великих Моголов, Кушанов или Ахеменидов.

Saints, Scholars, Poets, Jurists, and Politicians of the Sufi Hidden Caliphate: An Interview with Waleed Ziad